Среди этносов Центральной Азии, которая сама по себе стала регионом активной миграции, весьма высоким миграционным потенциалом, ориентированным, прежде всего, на Россию, обладают местные сообщества корейцев. Почему же они ориентированы именно на Россию, а не, скажем, на свою историческую родину – Корею? Дело в том, что бесчеловечная «социальная инженерия», применявшаяся советскими коммунистами при решении ими «национального вопроса», сформировала на пространстве бывшего СССР совершенно уникальные этносы из числа репрессированных народов – с двумя историческими родинами.
Этносы с двумя историческими родинами
Под первой исторической родиной в данном случае имеется в виду собственно историческая родина, то есть страна происхождения, откуда представители данного этноса некогда переселились в пределы Российской империи. Под второй – место традиционного компактного проживания этого этноса уже в пределах царской России, а позднее СССР, откуда в годы коммунистического террора эти этносы были поголовно депортированы и отправлены в «рассеяние».
Наиболее крупными этносами такого рода стали поволжские немцы, депортированные в Казахстан и Западную Сибирь, греки-понтийцы, высланные из Причерноморья в Среднюю Азию, и корейцы, изгнанные туда же из районов компактного проживания на российском Дальнем Востоке. «Двойственность» исторической родины породила у них и двойственность самоидентификации – после краха тоталитарной системы перед этими этносами встала дилемма выбора пути возвращения из «рассеяния», выбора ориентиров, с которыми будут связаны надежды на сохранение своей этнокультурной идентичности и возрождение национальной культуры. Проще говоря, встал вопрос: куда возвращаться-то? Туда, откуда выслали, или на изначальную родину предков, туда, где данный этнос является «титульной» нацией и обладает собственной национальной государственностью? Естественным следствием такого «промежуточного» состояния стала и высокая миграционная мобильность, причем не просто готовность сняться с места и поселиться где-нибудь в более комфортных условиях, но и готовность довольно быстро сняться уже с этого нового места, если условия не устраивают.
По мере того, как надежды на полноценное национально-культурное возрождение и достойную жизнь в России в силу различных причин не оправдывались, большинство казахстанских немцев (особенно после краха идеи восстановления Республики немцев Поволжья) и среднеазиатских греков, выталкиваемых в силу новых этнополитических реалий из бывших советских республик Центральной Азии, стали делать выбор в пользу «репатриации» – переезда, соответственно, в Германию и Грецию. Безусловно, огромным стимулом к репатриации немцев и греков служила и служит политика властей Германии и Греции, принимающих зарубежных соплеменников, предоставляющих им гражданство, подъемные, пособия и так далее. Не говоря уже о том, что благополучные Германия и Греция сами по себе, еще со времен советского бесправия и унижений, являются чрезвычайно привлекательными для немцев и греков бывшего СССР. И, тем не менее, первоначально значительная часть немцев и греков была ориентирована именно на возвращение в Россию, и они, как и их соплеменники, уже живущие в РФ, даже начали называть себя «российскими» немцами и греками. Но, увы, Россия оказалась не готова принять их.
Между тем, процессы, протекавшие в сообществах «коре сарам» (самоназвание корейцев бывшего СССР), хотя и были похожи на то, что происходило с немцами и греками, но все-таки отличались своей ярко выраженной спецификой, обусловленной особенностями истории, культуры и менталитета корейского этноса на территории России и Советского Союза.
Как «коре сарам» оказались в России
Первые корейские поселения на российском Дальнем Востоке появились в шестидесятых годах XIX века, после того, как Российская империя, воспользовавшись поражением Китая в Третьей опиумной войне, вынудила китайское правительство подписать в 1860 году так называемый «Пекинский трактат», по которому к России перешли обширные и малонаселенные территории на правом берегу Амура. В результате у России появилась короткая, длиной почти в четырнадцать километров, граница с Кореей, находившейся в то время в вассальной зависимости от китайских императоров. Вскоре через эту, почти не охраняемую границу двинулись первые корейские переселенцы, в основном безземельные крестьяне из северных провинций, которых влекли тысячи гектаров необработанных плодородных земель российского Приморья. В 1864 году на этих новых территориях появился первый корейский поселок Тизинхе, в котором жили четырнадцать корейских семейств. С них, собственно, и началась история всей полумилионной корейской диаспоры СНГ.
К 1880 году на территории Приморья существовал уже 21 корейский поселок, а численность корейского населения края достигла 6700 человек (русских крестьян в Приморье тогда было всего лишь 8300). К 1901 году на территории края проживало уже около 30 тысяч корейцев.
С одной стороны, российские власти приветствовали корейскую иммиграцию, ведь трудолюбивые, умелые и законопослушные переселенцы здорово помогали осваивать огромный безлюдный край. Однако, с другой стороны, корейцы воспринимались властями как потенциальная «пятая колона» - власти опасались, что заселение дальневосточных земель «желтыми» со временем позволит азиатским соседям претендовать на российские владения на Дальнем Востоке. Причем российская пресса того времени писала о корейских переселенцах примерно то же самое, что сейчас пишется о китайцах, «заполонивших» Дальний Восток. Политика по отношению к переселенцам определялась в основном личными взглядами генерал-губернаторов. Одни, как С.М.Духовский и Н.И.Гродеков, поощряли корейскую иммиграцию и бесплатно давали корейским крестьянам большие земельные наделы, другие, как Н.А.Корф и П.Ф.Унтербергер, сдерживали иммиграцию и проводили дискриминационную политику. Пытались препятствовать эмиграции в Россию и корейские власти, которые были недовольны сокращением «налогооблагаемой базы».
Однако корейская община на Дальнем Востоке все равно увеличивалась с каждым годом. После 1905 года, после того, как Корея была оккупирована Японией, иммиграция корейцев в Россию стала подстегиваться еще и политическими причинами - на русской территории стали укрываться политэмигранты, разбитые японцами партизанские отряды и даже целые подразделения корейской регулярной армии, которые отказались подчиниться отданному японцами приказу о разоружении. После официального провозглашения Кореи японской колонией в 1910 году, когда в самой Корее колониальные власти практически запретили книгоиздание и образование на корейском языке, российский Дальний Восток стал одним из немногих мест, где корейцы могли относительно свободно получать образование и издавать литературу на родном языке, вести просветительскую деятельность и даже заниматься политикой.
К 1917 году в России проживало уже более 90 тысяч корейцев, причем в Приморском крае они составляли почти треть населения. Главным центром расселения иммигрантов стал Посьетский район, находящийся близ Владивостока, на самой границе с Кореей. Корейские переселенцы составили там до 90 процентов всего населения, большинство иммигрантов по-прежнему были крестьянами нищих провинций северо-восточной Кореи. Переселенцы говорили в основном на северо-восточном (хамгенском) диалекте, который сильно отличается от литературного сеульского диалекта. Поэтому распространенное среди корейцев СНГ убеждение, что их язык «искажен» долгой жизнью в России, не имеет под собой оснований. Корейцы СНГ не «исказили» язык, а, наоборот, сохранили говор своих предков, которые по-сеульски никогда не говорили.
В начале XX века возникло и самоназвание российских корейцев - «коре сарам» (явно под влиянием русского названия страны «Корея», которое в самой Корее не используется уже несколько столетий). Большинство корейцев переселялось в Россию с семьями (или вызывали семьи при первой возможности) и стремилось получить русское подданство, ради чего многие принимали православие. Ведь русским подданным было легче получить землю в собственность, в то время как иностранцы были вынуждены арендовать ее или батрачить. Корейцы побогаче старались выучить русский язык, а по возможности - и отправить детей в русскую гимназию. К 1917 году среди переселенцев встречались уже и выпускники российских университетов. Однако эти корейцы составляли лишь небольшую часть общины, которая в целом продолжала жить очень замкнуто. Большинство корейцев русским не владело, потому что в Приморье в начале XX века переселенцу можно было обойтись одним корейским языком, покупая товары только в корейских магазинах, обучая детей в корейских школах и общаясь с корейскими старостами.
В годы Гражданской войны корейцы активно поддерживали большевиков. Это понятно - большевики обещали покончить с любой дискриминацией нацменьшинств и разделить землю поровну, а корейцы были нацменьшинством, к тому же среди них преобладали малоземельные крестьяне. Кроме того, главными союзниками белых на Дальнем Востоке были ненавистные корейцам японцы, и это тоже сказалось на взглядах переселенцев.
Впоследствии большевики по-своему «отблагодарили» корейцев за поддержку, но поначалу, в двадцатые годы, казалось, что они вроде бы начали выполнять свои обещания: корейские крестьяне получили землю, в крае открылись новые корейские школы (к началу 30-х годов их было более трехсот), в Уссурийске начал работать корейский педтехникум, были основаны корейский театр и корейская газета «Сонбон», во Владивостоке был создан корейский педагогический институт, который тогда был вообще единственным корейским вузом в мире (в самой Корее преподавание в вузах велось только на японском языке). Появились корейцы-партработники, корейцы-«красные командиры», корейцы-управленцы. Были созданы корейские сельсоветы, а военнообязанные корейцы проходили службу в корейском полку.
Однако, несмотря на весь свой «интернационализм», советские власти относились к корейцам с подозрением. Сильно раздражала их и продолжающаяся иммиграция. Только в 1930 году границу с Кореей и Китаем удалось полностью закрыть. С этого времени дальневосточная корейская община извне уже не пополнялась, а ее связи с Кореей оборвались (исключением являются корейцы Сахалина, у которых своя собственная, специфическая история). Дело кончилось трагическим парадоксом – корейцев поголовно объявили японскими шпионами (это корейцев-то, традиционно относившихся к Японии с ненавистью!) и так же поголовно депортировали с Дальнего Востока в Среднюю Азию. Были почти полностью уничтожены выдвинувшиеся в послереволюционные годы партийные руководители-корейцы, практически все корейцы-офицеры, вся корейская секция Коминтерна и большинство корейцев с высшим образованием.
Решение о выселении всех корейцев из приграничных районов и об их отправке в Среднюю Азию было принято ЦК ВКП(б) и Совнаркомом 21 августа 1937 года (директива №1428-326бсс). Впервые в советской истории принадлежность к определенной этнической группе сама по себе стала достаточным основанием для наказания, таким образом корейцы стали первым репрессированным народом СССР.
Депортация, адаптация, аккультурация
Сама депортация произошла осенью 1937 года со всеми положенными в подобных случаях зверствами: 170 тысячам человек дали минимальный срок на сборы, погрузили в эшелоны по 5-6 семей в вагон для перевозки скота и к зиме 1937-38 годов перевезли в Среднюю Азию (в основном в Узбекистан и Казахстан), где выгрузили практически в чистом поле. В результате в первую зиму, которую пришлось провести в наспех построенных землянках, умерло много детей (в том числе треть всех грудных младенцев) и стариков.
Правда, по сравнению с народами, репрессированными позднее (немцами, чеченцами, калмыками, крымскими татарами и другими) положение корейцев было несколько лучше. Они не должны были еженедельно лично являться в «спецкомендатуры» для регистрации, могли передвигаться по территории Средней Азии, а при наличии спецразрешения - и за ее пределами. Наконец, корейцы могли учиться в вузах и даже занимать некоторые ответственные посты - в 1941-1953 годах в местах депортации корейцы иногда встречались среди секретарей райкомов, председателей колхозов и на низших должностях в НКВД. Но в армию корейцев не брали, и во время войны направляли на принудительные работы в «Трудармию», где из-за голода, болезней и тяжелейшего труда выжить было немногим легче, чем на фронте. Правда, запрет на службу в армии не распространялся на тех немногих корейцев, которые в 1937 году проживали за пределами Дальнего Востока и избежали депортации. Значительная часть этой группы корейцев участвовала в войне.
Расселяли корейцев в сельской местности (по данным переписи 1959 года, в Узбекистане проживало 44,1 процента всех советских корейцев, в Казахстане - 23,6 процента), обязывая трудиться в переселенческих колхозах, создаваемых фактически на голом месте. Лишь небольшой части интеллигенции разрешалось жить в городах и работать по специальности. Корейские колхозы в основном специализировались на выращивании риса и овощей. Однако возникновения «чисто корейских» районов не допускали - корейские поселки были разбросаны довольно далеко друг от друга, среди поселков узбекских, казахских, русских. Еще в 1937-1938 годах были ликвидированы практически все корейские культурные и образовательные учреждения, в школах, а также в педучилищах и пединституте, переведенном из Владивостока в Кзыл-Орду (Казахстан) преподавание было переведено на русский язык. В июле 1945 году по приказу Берии статус административно переселенных для корейцев был заменен статусом спецпереселенцев. Они полностью потеряли право свободного передвижения.
Едва ли не самым главным последствием репрессивных мер в области образования и культуры стала почти полная утрата корейским этносом в Средней Азии родного языка, Это, в общем, понятно – если язык фактически запрещен, а образования на родном языке не существует, то в условиях иноязычного окружения сохранить и развивать язык его носителям довольно сложно. Заметно сузилась сфера применения корейского, ослабла устойчивая лингвистическая среда. Да и сам язык, оторванный от основной массы носителей, законсервировался. Однако в случае с корейцами не последнюю роль сыграла еще и исключительная способность корейского этноса к всесторонней адаптации в новых условиях, в данном случае в условиях дискриминации по этническому признаку. Адаптации не только экологической, но и социальной, экономической и культурной. А после адаптации, как отмечают исследователи из числа самих корейцев СНГ (Герман Ким, Валерий Хан и др.) происходит «аккультурация» – освоение чужой, в данном случае русской культуры и языка. Случилось так, что корейская молодежь из второго и третьего поколений депортированных сменила «языковой код» и образ жизни, сохранив, тем не менее, четкую самоидентификацию, основанную на принадлежности к определенному этносу – коре сарам или, если употребить русский термин, к «советским корейцам».
Однако при всем этом сохраняются определенные различия между корейцами Узбекистана и Казахстана. Казахстанские корейцы прошли гораздо дальше по пути аккультурации, чем их соплеменники в Узбекистане. Дело в том, что вплоть до 80-х годов корейцы в Узбекистане проживали относительно компактно, в корейских колхозах, и смогли в большей степени сохранить корейский язык. Казахстанские же корейцы, как только стало невыгодно заниматься сельским хозяйством, быстро урбанизировались и переселились в большие города, чтобы получить образование. За 60 лет корейцы Казахстана превратились из сельского населения (85 процентов корейцев были сельчанами) в население городское. Численность корейцев в Алма-Ате, Ташкенте и Бишкека увеличилась за последние два десятилетия в несколько раз.
Это привело к разрушению традиционного общества, индивидуализации жизни в корейских сообществах, росту числа межнациональных браков, процент которых среди корейцев Казахстана стал очень высок. Свою роль сыграла и традиционная толерантность казахской культуры, казахской версии ислама и присутствие в казахском менталитете значимых индивидуалистических черт, которые еще и подстегивались процессами урбанизации и модернизации жизни уже самих казахов.
В Узбекистане же корейцы находились (и находятся) в несколько других условиях. Прежде всего, в силу конфессионального фактора – узбекский ислам довольно сильно отличается от казахского в плане толерантности. Еще один фактор - узбекская махалля. Туда чужих не впускают и своих стараются не выпускать. К тому же для узбеков смешанный брак не самое, мягко говоря, радостное событие.
Однако если рассматривать вопрос в целом, все корейцы, проживающие в Средней Азии и Казахстане, несмотря на определенные региональные различия, безусловно, относятся к русскоязычному населению центральноазиатского региона и в качестве такового воспринимаются как «титульным» населением, так и, что немаловажно, властями соответствующих суверенных государств.
На процессы аккультурации корейского этноса в Средней Азии, в общем, не смогли серьезно повлиять те послабления, в том числе в национально-культурной области, которые произошли после смерти Сталина. В Алма-Ате открылся корейский театр, стала выходить межреспубликанская газета на корейском языке «Ленин кичи» («Ленинское знамя»). Получив паспорта, корейцы смогли выезжать за пределы Средней Азии, искать родных, поехать на учебу и оседать в других районах СССР.
К этому времени окрепли корейские колхозы, специализирующиеся на рисоводстве и овощеводстве. Уже в шестидесятые годы многие корейские семьи, используя традиционное трудолюбие и предприимчивость, занялись овощеводством на арендуемых площадях с последующей самостоятельной реализацией продукции. По сути дела, они оказались своего рода проводниками рыночной экономики в условиях советского социализма.
Большую роль сыграла также сезонная сельскохозяйственная деятельность по выращиванию овощей и бахчевых культур, получившая название «кобонджи». Тысячи корейцев, организованные по семейно-клановому принципу, разъезжались из среднеазиатских республик по всему Советскому Союзу: в Поволжье, на Украину, на Северный Кавказ, в Сибирь и на Урал. Не будет преувеличением сказать, что почти весь лук, выращиваемый в СССР, выращивался корейцами, которые долгие годы не знали конкуренции в этой области.
Однако никуда не делась и дискриминация, хотя и негласная, при приеме на работу, выдвижении на руководящие должности, при награждении. Корейцы как-то не очень вписывались в советскую жизнь и оставались, в общем-то, «под подозрением». Все это, естественно, рождало у них чувство морального дискомфорта, которое могло быть компенсировано лишь в материальной сфере. Отсюда уход многих корейцев в «теневую экономику» и рыночную торговлю.
И все же к восьмидесятым годам большинство корейцев окончательно адаптировалось в Средней Азии, превратившись в органичную часть многонационального среднеазиатского сообщества. Новые поколения стали воспринимать бывшее место ссылки как свою родину, хотя старики по-прежнему хранили память о Дальнем Востоке и исторической родине – Корее. И передавали эту память своим детям и внукам.
Распад Советского Союза резко изменил положение «советских корейцев» - они в одночасье превратились в граждан независимых государств, возникших на развалинах СССР. В России в 1991 году проживало 130 тысяч корейцев. В Средней Азии наибольшее количество корейцев оказалось на территории Узбекистана (примерно 200 тысяч) и Казахстана (100 тысяч). В Киргизии проживало 20 тысяч корейцев, в Таджикистане – 12 тысяч. Помимо невзгод, связанных с коллапсом советской экономики, корейцы Средней Азии столкнулись еще и с резким усилением дискриминации по национальному признаку. Они оказались в одинаково незавидном положении со всем русскоязычным населением региона. Очень остро стояли два вопроса: «Уезжать или нет?» и «Если уезжать, то куда?»
Корейское «национальное возрождение»
Еще во времена перестройки, примерно в 1987-1988 годах, в корейских общинах Советского Союза начался период «корейского национального возрождения». Во всех союзных республиках стали создаваться корейские национальные ассоциации и общества. Поначалу, вплоть до 1992-1993 годов, национальное движение пользовалось огромной популярностью: десятки тысяч корейцев ринулись учить корейский, стала активно обсуждаться идея воссоздания корейских автономных образований на Дальнем Востоке, а то и единой корейской национально-территориальной автономии в дальневосточном регионе.
С самого начала корейское национальное движение, впрочем, как и другие национальные движения в бывшем СССР, страдало постоянной фракционной борьбой, расколами и скандалами, осложнявшимися соперничеством двух Корей. Как ни удивительно, но среди советских корейцев нашлись сторонники идей чучхе, зачастую, правда, спонсируемые из Пхеньяна. Однако установление дипотношений между СССР и Южной Кореей, открывшее эту развитую, демократическую и благополучную страну для советских корейцев, по вполне понятным причинам быстро определило их симпатии и объект для самоидентификации.
Южнокорейская культура стала восприниматься как «истинно-корейская», хотя она во многом отличается от культуры северо-восточных провинций, из которых происходили предки большинства корейцев СНГ. Корейцы стали осваивать «родной» сеульский диалект и разучивать «традиционные» обряды, которые совсем иначе проводились в провинциях, откуда когда-то пришли в Россию их прадеды и прапрадеды. Усилия южнокорейских пасторов (при пассивности православной церкви) привели к тому, что протестантизм южнокорейского образца начал превращаться в религию большинства корейцев СНГ, предки которых были либо православными, либо придерживались традиционных культов Кореи (буддизм, конфуцианство, даосизм).
Ориентацию на Южную Корею усилило и обсуждение в 1992 году представителями России, Японии и Южной Кореи возможности возвращения на историческую родину сахалинских корейцев, насильственно перемещенных Японией на Южный Сахалин из южных провинций Кореи в 30-40 годы в качестве подневольной рабочей силы. После долгих переговоров трехсторонней комиссии было решено совместными усилиями помочь «сахалинским» корейцам, в основном пожилого возраста, вернуться в Южную Корею. Япония, взявшая на себя ответственность за насильственное переселение 30-40-х годов, выделила деньги на обустройство репатриантов. И хотя договоренности касались только особой этнической группы сахалинских корейцев, сохранивших язык (как раз тот самый сеульский диалект), культуру и связи с родиной и заметно отличавшихся в этнокультурном плане от остальных корейцев СНГ, у определенной части последних появились иллюзии, что Южная Корея готова принять и их.
Переориентация на Россию
Между тем, национальная дискриминация в новых независимых государствах Центральной Азии приблизилась к прямому выдавливанию корейцев из этих стран. Новые режимы открыто резервировали большинство мест в госаппарате и наиболее перспективных секторах экономики за представителями «титульной» нации, в основном выходцами из влиятельных номенклатурно-племенных кланов. Даже в относительно толерантном Казахстане к 1994 году казахи, составляя около 45 процентов населения, занимали 74 процента руководящих должностей. Дискриминация и нарастающее обнищание в условиях экономического кризиса толкали корейцев к массовому выезду из Средней Азии. А в Таджикистане разразившаяся там гражданская война привела почти к поголовному бегству из страны 12-тысячной корейской общины.
Дополнительным стимулом к эмиграции служила и традиционно высокая социальная мобильность корейцев, выражавшаяся, в частности, в том же опыте «кобончжи». Кстати, когда в начале 90-х занятие это специфической агрохозяйственной деятельностью стало опасным и нерентабельным, корейцы быстро трансформировали завоеванные позиции и наработанные связи в различных регионах бывшего СССР для занятия другими видами бизнеса. Традиционно семейный и клановый характер корейского бизнеса также является фактором, стимулирующим миграцию.
Однако довольно быстро выяснилось, что надеяться на Южную Корею в качестве исторической родины, готовой принять своих зарубежных соплеменников, совсем не стоит. В отличие от Израиля, Германии, Греции, Финляндии, Польши, Южная Корея отнюдь не поощряет репатриацию. Она даже не имеет полноценного репатриационного законодательства. Южнокорейские власти наоборот стимулируют эмиграцию из своей густонаселенной страны, рассматривая зарубежные корейские общины как эмиссаров своего политического, экономического и культурного влияния, а также как источник поступления финансовых средств в южнокорейскую экономику. Тем более Южная Корея не склонна поощрять репатриацию корейцев СНГ, около столетия назад потерявших связи с родиной и сильно отличающихся от южнокорейцев по культуре и образу жизни. Единственное исключение сделано для сахалинских корейцев - их расселяют в построенных для этих целей домах, некоторых по причине преклонного возраста и состояния здоровья отправляют в благоустроенные дома престарелых. Сейчас в различных городах Южной Кореи проживают около 1300 сахалинских корейцев, из которых около одной тысячи человек разместились в восьми девятиэтажных домах построенных специально для них в городе Ансане. На Сахалине зарегистрировано еще около 2000 стариков-корейцев, желающих, а главное, имеющих право на жизнь здесь в соответствии с трехсторонним межправительственным соглашением. Корейцы из других районов СНГ в Южную Корею попадали и попадают довольно редко, но те, кому это удается, испытывают серьезные адаптационные трудности.
В результате к середине 90-х годов энтузиазм, с которым корейцы встретили «эпоху национального возрождения», постепенно стал улетучиваться. Существенная часть корейской молодежи пришла к выводу, что корейский язык очень сложен, а владение им не дает видимых житейских преимуществ. Начался определенный спад интереса к корейским культурным центрам.
В силу целого ряда причин, и не в последнюю очередь из-за иммиграционных барьеров, не приобрел массового характера отъезд «коре сарам» на Запад. К примеру, в «пиковом» 1994 году в дальнее зарубежье из Казахстана эмигрировало 96 человек, а в ближнее – 1.700 корейцев из стотысячной диаспоры. В 1996 году эмиграция корейцев составила: в дальнее зарубежье - 90 человек, в ближнее - 1063. В дальнее зарубежье, а именно в США, Канаду, Голландию, Бельгию и другие страны отправлялись и отправляются в основном молодые корейцы, имеющие финансовые средства и профессии, пользующиеся спросом на западных рынках труда.
В этих условиях миграционные настроения среднеазиатских корейцев еще с первой половине 90-х годов стали ориентироваться в основном на Россию, с которой они стали связывать не только надежды на достойную жизнь, но и возможность сохранения своей этнокультурной идентичности и возрождения национальных ценностей. Важным событием в этой связи стало принятое в 1993 году решение Верховного Совета России о реабилитации российских корейцев. В России активизировалась политическая, экономическая и культурная деятельность корейцев, интенсивно развивалась целая сеть корейских региональных национальных ассоциаций. К тому же большинство корейцев Средней Азии и Казахстана имеют корни в российском Приморье. В общем, представители рассматриваемого этноса чувствовали себя в России гораздо комфортнее, чем в Средней Азии, несмотря на то, что сразу же стали объектом «коренной» ксенофобии.
Уже в середине 90-х годов корейское население, например, Москвы, насчитывавшее в начале всего несколько сотен, достигло пятнадцати тысяч человек. Тогда же несколько тысяч корейцев, преимущественно из Узбекистана, переселились в Приморье. Это движение развивалось как на индивидуальном, так и на семейно-клановом уровне и получило финансовую и моральную поддержку южнокорейских неправительственных организаций и церквей.
Возвращение в Приморье?
Впервые вопрос о возвращении корейцев в Приморье был поставлен в годы хрущевской «оттепели» алма-атинским ученым-философом П.А. Пак Иром, направившим письмо в ЦК КПСС с просьбой реабилитировать корейцев, вернуть их в Приморье и создать там национальную автономию. Автора письма не расстреляли и не посадили, но он вынужден был бросить работу и уехать из Алма-Аты в Тулу.
В период «застоя» корейцы при желании могли в индивидуальном порядке возвращаться в Приморье. Ведь в 60-80-х годах тысячи корейцев свободно уезжали учиться в Москву, Ленинград, другие города, занимались выращиванием лука и арбузов на Украине, Молдавии, на Северном Кавказе и других регионах СССР, значительная их часть оставалась жить в местах учебы и сезонных заработков. Но желающих поехать и остаться на Дальнем Востоке почти не находилось. Видимо, не очень приятно жить в местах, откуда тебя вышвырнули, безо всяких гарантий от повторения подобного в будущем.
Вновь тема возвращения корейцев в Приморье открыто была поднята только во времена «гласности» и особенно после принятия постановления Верховного Совета России от 1993 года «О реабилитации российских корейцев». Официальной просьбы о массовом возвращении в Приморье корейцы не подавали, но проводились семинары и конференции, в которых принимали участие и чиновники различного уровня. К тому же среднеазиатские корейцы не получили официальной реабилитации в самих независимых государствах Центральной Азии, хотя в индивидуальном порядке через суд небольшая часть людей получила даже денежную компенсацию за то, что они были выселены в Казахстан. Правительства Узбекистана и Казахстана исходили из того, что новые государства не являются правопреемниками советского правительства и поэтому не несут ответственности за содеянное советскими властями. Ведь официальная реабилитация всех, а не только российских корейцев должна была означать и выплату компенсаций сотням тысяч людей, а это огромные бюджетные расходы.
С середины 90-х годов к теме активно подключились южнокорейские ученые, журналисты и политики, проблема также стала активно обсуждаться с учетом вопроса путей и форм погашения российских долгов Южной Корее, избытка свободного жилья в виде армейских городков в Приморье и потребностей региона в продуктах сельского хозяйства. Наконец, довольно громко заявили о себе сами потенциальные переселенцы. Это, прежде всего, корейцы из Таджикистана и сельские корейцы из некоторых регионов Узбекистана. В меньшей степени эта тенденция была заметна в Казахстане. Активность проявили неформальные лидеры – главы больших семей, родственных кланов, пользовавшихся авторитетом среди соплеменников. Видную роль в переселенческом движении сыграл Тельмир Ким, сын Афанасия Кима - расстрелянного секретаря Посьетского райкома ВКП(б).
В итоге во второй половине 90-х приморские краевые власти утвердили целевую программу по созданию и развитию компактных поселений на территории Приморья российских корейцев, вернувшихся из Средней Азии и Казахстана. Программа предполагала глобальное финансирование из средств краевого бюджета и иностранных инвестиций, обеспечение переселенцев жильем и работой. Отдельно был разработан проект строительства целой корейской деревни Дружба, первый камень которой торжественно заложили на виду у сотни людей и десятков журналистов представители России и Южной Кореи. Как раз в тот период по характеру своей работы в газете «iностранец» я довольно тесно контактировал с различными всероссийскими и московскими национальными обществами, в том числе и с корейскими. И помню, с каким энтузиазмом начало реализации программы было воспринято в корейской общине России. Тем более что многие московские ученые и специалисты, как корейцы, так и представители других национальностей, принимали активное участие в разработке проектов по переселению и обустройству корейцев из стран СНГ в Приморье.
Однако с переселенческим проектом получилось «как всегда». В силу разных причин, но причин в основном традиционных - нехватки и разбазаривания средств местными властями и, в конечном итоге, утрате интереса властей к проекту. «Отец» переселенческого проекта Тельмир Ким в интервью газете «Золотой Рог» от 29 сентября прошлого года заявил следующее: «Ничем хорошим в конечном счете это не закончилось. Основная причина в том, что сменилась власть. Роль Наздратенко в этом проекте была важна, он видел интерес в сотрудничестве с южнокорейскими партнерами, потому работал с ними активно. Теперь зарубежные инвесторы, не видя интереса со стороны нашей власти, говорят, что не могут нам помочь как государство, потому что мы граждане другой страны и наши проблемы - это наши внутренние дела. Таким образом, помощь оказывают только частные инвесторы. Я думаю, если бы они на самом деле хотели, то помогли бы, как, например, это сделали в свое время немцы. Тех, кто хотел уехать в Германию, приняли, тем, кто пожелал остаться в России, создали особые условия: построили поселки, предприятия. Главное, что все это было сделано при поддержке Российского государства - у них нашлись совместные интересы».
В то же время инвесторам из Южной Кореи, похоже, надоел российский бюрократизм и коррупция. Теперь средства, которые раньше выделялись общественным организациям российских корейцев, выделяются только учрежденным в России самими южнокорейцами. Теперь они предпочитают все контролировать сами.
По данным той же газеты, сейчас в деревне Дружба заселены все построенные почти на $600 тысяч дома, в 8 из 31 поселилось местное некорейское население - из числа бюджетников. Остальные дома тихо заселили корейцы-переселенцы. Как рассказали жители корейской деревни, жить в ней не так хорошо, как многим бы показалось. Главная проблема - отсутствие работы. Кто-то ее нашел в Уссурийске, хорошо - если в самой Михайловке. Несколько лет назад южнокорейцы открыли в деревне центр, где сельхозпроизводители обучают местных жителей новой технологии производства экологически чистых продуктов. Некоторые жители Дружбы взяли у них в лизинг теплицы, где выращивают рассаду по новой технологии. Два года назад в деревне заложили парк дружбы и установили мемориал в честь 140-летия переселения корейцев в Россию. Некоторые корейские переселенцы жалеют, что покинули Среднюю Азию, другие, несмотря на все трудности, ни о чем не жалеют - по их признанию, только в России они смогли реализовать свой потенциал.
В целом же в середине 90-х годов в Приморье переселилось всего несколько тысяч корейцев (определить точную цифру весьма затруднительно). Однако в ряде научных и газетно-журнальных статей, докладах корейских ученых в конце 90-х приводилась явно завышенная цифра - 30 тысяч переселенцев. И в приморской прессе появились ксенофобские публикации о «наплыве» в край корейцев из Средней Азии, о коварных планах по созданию там корейской автономии, естественно, с последующим отторжением этой территории от России.
Однако говорить об организованном переселении корейцев в Приморье и его финансово-материальном обеспечении со стороны российского правительства или местных властей не приходится. А вопрос о создании корейской автономии вообще не стоит на повестке дня. Хотя бы потому, что само корейское население такого вопроса не ставит, более того, всячески открещивается от подобных планов. Да и не имеют такие планы никакого шанса на успех из-за позиции как местного русского населения, так и федеральных и краевых властей. Прецеденты имеются: в свое время Германия предлагала восстановить автономию немцев на Волге, и готова была инвестировать значительные средства. Однако антинемецкие митинги русского населения, нежелание российского правительства создавать прецедент похоронили сам вопрос. Теперь, когда свыше двух третей немцев бывшего СССР вернулись в Германию, вопрос решился сам собой: нет немцев - не нужна автономия.
Каковы перспективы?
Приморье стало не единственным российским регионом, куда направляется миграционный поток среднеазиатских корейцев. Надо сказать, что какой-то вразумительной официальной статистики по этому вопросу не существует. Однако совершенно очевидно, что наиболее привлекательным объектом для мигрантов являются крупные российские города – Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург, Новосибирск и другие. В 90-е годы началось расселение корейцев в некоторых районах европейской части России. Особенно большой приток корейских мигрантов направлялся в Волгоградскую область (по неофициальным данным в 2001 году здесь проживали 10-14 тысяч корейцев) и Краснодарский край (около 10 тысяч человек).
Но в целом корейская эмиграция из Центральной Азии стабилизировалась по сравнению с 90-ми годами. Миграционные процессы «коре сарам» в пределах самих стран Центральной Азии продолжают оставаться интенсивными, сохраняя свои специфические особенности. В последнее время наметилась, в частности, тенденция миграции корейцев из Киргизии и Узбекистана в Казахстан – наиболее развитую и экономически динамичную страну Центральной Азии.
Развитие рыночных отношений принесло корейцам немало возможностей, которые они эффективно используют со свойственными им энергичностью, предприимчивостью и трудолюбием. В Средней Азии они были и остаются самым образованным нацменьшинством, в распоряжении которого, вдобавок, есть немалый капитал, а иногда и полезные связи с южнокорейскими компаниями. Значительная часть корейцев преуспела в бизнесе и заняла заметное положение в деловой элите центральноазиатских стран, особенно в Казахстане, где положение корейской общины вообще наиболее благополучно. Параллельно идет дробление корейской общины СНГ, формирующее новые общности «казахстанских», «узбекистанских» или «кыргызстанских» корейцев.
Полная ассимиляция корейцев СНГ, судя по всему, невозможна. В Центральной Азии этому мешает русскоязычие и отношение к исламу, в России - расовый тип и, отчасти, фамилии, а также отчетливо усилившееся в последние годы как у корейцев в России, так и у корейцев в Центральной Азии чувство национальной идентичности. В то же время маловероятна массовая репатриация в Южную Корею – прежде всего из-за позиции самой Южной Кореи, которая вряд ли примет модель репатриационной политики Германии, Израиля или Греции. Так же маловероятен отказ от русскоязычия и полноценный возврат к корейскому языку и национальным традициям: слишком мало «ощутимых» ежедневных преимуществ дает владение корейским рядовому российскому или казахстанскому корейцу. Скорее всего, корейцам СНГ суждена роль особого русскоязычного этноса, каким он по существу и является. Хотя сами «коре сарам» едва ли согласятся это признать – не позволит сформировавшаяся в последнее десятилетие четкая культурная самоидентификация с «престижной» Южной Кореей.
В то же время нельзя забывать, что Центральная Азия – это такой регион, где миграционные настроения корейской общины могут быть актуализированы из-за обострения политической, экономической, межконфессиональной и межэтнической ситуации. В любом случае Россия была и останется для среднеазиатских корейцев страной, привлекательной во всех отношениях. И совсем не стоит игнорировать подобную заинтересованность со стороны легкоадаптируемого, трудолюбивого, законопослушного и предприимчивого народа, который способен внести свой весомый вклад в эффективное развитие демократической, многонациональной России. Тем более что это не просто русскоязычный, а по-настоящему российский этнос, всей своей многострадальной историей заслуживший полное право называться именно российским.
Об авторе: Михаил Калишевский - независимый журналист, живет в Москве.
